и все же кролику нужна была клетка. она битый час бродила по зоомагазину в нерешительности. "надо было его с собой взять, что ли. пусть бы сам выбирал себе по душе. откуда мне знать, в которой было бы удобно кролику?"
***
эта зима выдалась на редкость бесконечной в этом году, и тянулась, и тянулась, как прилипчивая мелодия из поломанной шарманки, день за днем вываливалась из какой то сдуревшей заклинившей машинки там, наверху, ровными, идеально одинаковыми тяжелыми порциями.в декабре они не выдержали и, сговорившись, взяли отгулы,просто пару свободых дней, что бы закрыться на тысячу замков и просто побыть дома, не носить всей этой зимней одежды,а лучше - не носить вообще никакой одежды, и,самое главное, никуда не выходить.
было уже 6 утра, спать они все еще не ложились. за окном плескалось как жидкое серое молоко бесконечно мутное безвременье. в такие дни они совершенно терялись и могли не спать сутками, неделями, не считая пары коротких, судорожных глотков сна, таких прозрачных, просвечивающих сквозь веки белым и таких жидких, как куриный бульон, влитый насильно в горло идущему на поправку, или же смертельно больному. но им нравилось, что они не зависят ни от дней, ни от ночей. им нравилось, что заснуть можно было в любом месте суток, обняться особенным образом, и заснуть, словно поставить кино на паузу.и досмотреть позже. или не досматривать. им нравилось жить без вчера и завтра, потому что они спали тем сном, который не переносит тебя в следующий день, но оставляет в настоящем. им нравилось завтракать, или обедать, или ужинать когда захочется, и называть это как угодно. или вообще не есть. сейчас вот она глядела на него украдкой, с болезненной нежностью, и, лелея скребущее немое чувство голода где-то под солнечным сплетением, слабости в коленях и, почему-то, чистоты, думала о том, как хорошо, что за последние сутки все что было в ней - чашка кофе и его сперма. впрочем, она не знала точно, нравится ли ему сейчас быть так, как они были. ей нравилось.она любила быть свободной .
***
он смотрел новости и злился, злился, злился. "послушай, ну зачем ты это смотришь? тем более если это тебя злит?ну что хорошего там можно услышать?", говорила она. "ничего. одно расстройство. я не хочу расстраиваться. не хочу, что бы ты расстраивался. от того, что еще один человек будет выбрасывать наружу что-то плохое, на свете не будет светлее.а мы и так уже вон сколько дней совсем без солнца", говорила она, пытаясь улыбаться. он злил себя нарошно, потому что ему было это нужно, но ей казалось,что нельзя придумать ничего глупее, что это как если бы бык со скуки сам перед собой вдруг начал размахивать красной тряпкой, и сам на себя кидался, загонял в угол и ранил. она чуствовала, что ее настроение тоже стремительно портится. где то внутри, одним бешеным скачком метнулось животное, волчье желание выгрызть все свое нутро, все жилы и путы, все ниточки и цепи и бежать, бежать прочь не оглядываясь, туда где пусто, просторно, светло, радостно и свищет ветер. ей стало тесно дышать, она рывком поднялась, подошла в нему и прижала испуганно его голову к животу, к сердцу, туда, откуда тянулись все ниточки, цепи и путы. она любила быть несвободной.

день закончится, я встану из-за стола, оденусь, пройдусь по темной улице, выныривая из зябкого, морозного ее течения, то тут, то там, нырну в глубину ,в илистое, душное метро, где люди бъются о дно как упругие рыбины, одетые в затертые тесные черные пальто, задумаюсь и,вынесенная течением в шелестящий под собачьими лапами хрусткой листвой парк, окажусь дома.
мой дом пахнет табаком и сандалом. света в комнате нет, непролазные густые сумерки и сонное, пряное тепло кое-как укутанной в клечатый плед постели. я распахну окно и тепло шарахнется ошалевшей разбуженной кошкой вон из комнаты, налью себе кофе или коньяку на самое донышко, или все же кофе, или коньяку, достану сигару - я научилась недавно курить сигары - заберусь на подоконник, и буду сидеть на самом его краю, укутавшись в шаль, болтать ногами в вечерней жидкой темноте, курить, слушать Мелдау, и ощущать спиной пустоту моего дома, и холод приближающейся зимы,робко касающийся моего лица ладонями. буду курить и ждать, и думать о том, как хорошо и невыносимо ждать, просто ждать тебя домой.

я не знаю, бывают ли у городов отпуска, скорее всего нет. но тогда город притворился, что у него - ОТПУСК - и балует себя теплыми солнечными ваннами с пушистой пенной тополиного пуха . магазины-машины-дела-телефоны кружатся медленно-медленно,будто на колесе обозрения, вальяжно опускаясь к земле и поднимаясь обратно к далеким облакам, унесенные дремой. придорожные городские кафе под пляжными курортными зонтиками, тоненький фарфор белых чайных чашек на просвет, пенка капучино, мятный мохито - ах, будто бы вон там, за поворотом - шумит вовсе не ленинградский проспект, а самое настоящее средиземное море. это вселенский заговор, и я тоже в игре, и тоже притворяюсь. я тоже толи падаю,толи плыву, толи лечу в море тополиной пены, неспешно, и только солнце держит меня на плаву.

мы пускаем из окон бумажные самолеты, которые отчего-то отказываются летать, а штопором втыкаются в землю. после пятой несчастливой (или несчастной?) попытки мы пишем на крыле самолета "Прости нас, Уважаемый Дворник". видимо, с бумагой что-то не то, решаем мы. надо купить тетрадку в клетку. как в детстве. в детстве они были настоящие и летали. а сейчас что-то не то. точно, дело в бумаге.

покупаем в парке ракетки за 140 р. и воланчик, воланчик летает как попало, это понятно и ребенку - что бы летал необходим пластилин.

и грустно отчего-то. немножко. знаете, всегда что-то не то с этими полетами. всегда чего-то нехватает. какой-нибудь копеешной ерунды.

кажется там - там, куда мы все когда -то уйдем, самое важное - терпение, смирение и бесстаршие.

иначе я не знаю, зачем мне подсовывают ежедневно, без выходных, один и тот же этюд в ля-миноре, написаный давным - давно, в каком -то темном средневековье изувером-преподавателям для учеников с особенно слабой техникой.
и как в детстве я чувствую буравящий спину где-то между лопатками жесткий, непреклонный взгляд ненавистной училки по специальности,самоотреченно служащей диезам и бемолям вот уже лет 40, отстукивающей размер толстым высоченным каблуком жестких черных сапог, и вижу уголком глаза, как чеканит ее рот с расплывшейся в морщинах алой помадой Дзинтарс, как трясется от злости подбородок и пружинят завитые буклями тусклые волосы, такие, какие бывают только у старых дев,не знающих шелковых любимых ладоней, липнут сосульками к лоснящемуся лбу и тонким, густо накрашенным губам: "ну, ну, сфорца́ндо! тупица! сильнее! резче! четче! форте! не путайся! не забываем про стакатто! это должно быть наработанно,механически, как гамма! как и все красивое - музыка - это прежде всего четкая механика! здесь акцент. форте! и пошли на повтор..."
и я играю такт за тактом, каждый день по положенное количество минут, и, как когда-то ноющие, сбитые подушечки пальцев, сегодня заплетается издерганное сердце, читая по нотам - страх - крещендо - на полтона выше - ноет внутри - стакатто - пиццикато -дергаем, терзаем клавиши - и - теперь не пропустить мерзкое, муторное легато - низкая, долгая, пустая и круглая целая принятия, терпеть - и... мягкое, жалобное пианиссимо, и - о счастье - свободный размер, унимается каблук - двойная тактовая - пауза, руки на колени.

не важно, чего я буду бояться в следующий раз, но я знаю, что как только что-то шевельнется внутри - мне снова придется его проиграть, по той же схеме.
и это уже не страшно. бояться - не страшно. страх - всего лишь дверь. секрет прост. те места, которые особенно ненавистны и не удаются -нужно проиграть по нескольку раз. зажмуриться на секунду и проиграть. всего то -цать минут в день. стрелка часов на стене, дергаясь, подберется к спасительной отметке, и все кончится.и так до тех пор, пока не начнешь получать удовольствие от страха, растворяющегося сахаром в льющейся теперь уже свободно мелодии.
отработка техники терпения.

видимо то место, куда мы когда то уйдем, будет самым спокойным и самым красивым местом во вселенной. где будет звучать прекрасная, виртуозно выверенная до такта музыка.

Он редко бывал в Москве в последнее время, может - раз в месяц, не больше, приезжал на пару-другую дней. Здесь все осталось ровно так, как мы все оставили месяц с лишним назад, уходя - кофейные чашки на столе, моя рубашка на полу, капельки воска от свечи, и всё кругом - простая, тяжелого темного дерева мебель и мраморный пол,черный, как уголь, вобравший в себя всю тишину пустых московских ночей,таких, какими они бывают в огромной квартире на 23-м этаже недостроенной полупустой высотки, все прикрыто толстым слоем пыли , будто полиэтиленовой пленкой, которую в суете все забывают сдернуть только въехавшие новые жильцы.
Мы сидим у стола в студии, голые, забравшись с ногами на удобные стулья, еще темно, и только в глубине спальни, сбившейся, как дыхание, разметанной по полу простынями, и оттого похожей на детский из одеял сооруженный домик-укрытие, чуть теплится матовым чайным светом причудливой формы ночник, а внизу, за окном догорает угольками ночных фонарей Москва, и, кажется, тепло вовсе не от обжигающего горло ледяного виски, а от этой лампы и от остывающего, в легкой испарине, города. Я молчу, он курит. Я всегда молчу.
"Мы прожили вместе что-то около 6 лет", рассказывает он, и голос его мягкий, баюкающий, мурлыкающий, как и музыка, ровно обволакивающая стены шоколадной замшей . "И за 25 лет, что я имею дело с женщинами - я клянусь, это была моя лучшая женщина. Легкая, мудрая. Любила меня. Она умела прощать,нет, не потому, что любила, любви для этого недостаточно,love is not enough for that, ну а я - человек которого нужно, нет, которого прощать приходится постоянно. Вы, кстати, чуть похожи, хотя тебе на 15 лет меньше. " Я улыбаюсь. "Так вот тогда, когда она в очередной раз застала в нашей постели с той девочкой.. как ее.. не важно... молодая такая была девочка, с хорошей задницей...она меня опять простила, а я испугался. Сбежал.Просто не захотел разговаривать. А ведь я ее любил, наверное, но ... любви недостаточно. Love is not enough."
Я ушла утром, как обычно пожелав хорошего полета и не пропадать, а его "love is not enough" распевалось в голове на все тональности и интонации. Боже,боже... love is not enough? love is not enough! love is not enough...love is not enough?! love is not enoughlove is not enoughloveisnotenough ведь и правда, нет, неужели...
Он позвонил в следующий раз, где-то через месяц, и как всегда деловым тоном,мягким,но не терпящим возражений сообщил: " Я прилетаю завтра, возьми с собой на работу вещи переодеться, я на 4 дня". "Ты знаешь, я кажется вчера влюбилась.Все ужасно серьезно. Извини.", информирую я, волнуясь и оттого отчетливо артикулируя.
Слышу на другом конце провода смех: " Все хорошо. Я рад. Love is enough for you, girl, right? I know for you love is enough... "

И, кажется, мне тепло вовсе не от чашки горячего чая, обжигающей ладони,а от того, что мне достаточно любви.
Как ни крути.

люблю бродить. не важно куда идти.  сумка за плечом,наглухо застегнутый черный плащ, затянутый пояс, приподнятый ворот рубашки,  поёживаясь от холода, вжимаясь подбородком в успокаивающее тепло шарфа, пряча озябшие пальцы в ладони, на ходу заглатывая облака чужого дыхания и выпуская на волю свои, которым тут же суждено растворится в сером небе или быть сожраными кем-то, шагающим за твоей спиной. быстрым шагом через людское море, погружаясь в запахи города, и путаясь в шлейфе своего, вырывающегося теплой волной из под одежды, идти,цепляясь за голые ветки, заинтересованные взгляды,  лица, листья,  серых городских кошек и мордатых  грустящих псов. в голове кто-то прокручивает 2 бабины - тяжеленную катушку мыслей, хаотично нарезаных неровными кусками песочного, рассыпающегося пирога, и барабан с музыкой, с самыми нелепыми давнишними песенками, одна из которых вдруг оказывается у тебя в голове ровно до тех пор, пока барабан не сделает еще один круг, тусуя память, и не выбросит, как уличный фокусник предсказание из шляпы, какую-то очередную ерунду, которую ты обречена напевать без умолку  : "Я леплюю из плас-ти-ли-на...пластилин тратата.. глина.. уи ол лиив ин а йеллоу сабмариин... стренджерс ин зе наайт...Le Vent Nous Portera... " 
ритмичный стук каблуков в такт дыханию и биению жизни, ощущение работающих мышц, простоты и естественности движений приносит почти физическое удовольствие. идти, идти безцельно, но всегда вперед, оставляя за собой следы, заметные только бездомным собакам - тонкую ниточку запаха и едва различимые легкие следы на осенней городской пыли, да может еще мое прошедшее время. или пройденное. словно я иду, а моя жизь разматывается клубком следом за мной.

я напоминаю себе самку какого-то огромного молчаливого животного, у которой есть конкретное предназначение, как у коровы - давать молоко.
так у меня - производить нежность, литрами, тоннами, киллометрами, от заката до рассвета, днем и ночью. конвеер урчит утробно внутри круглые сутки, дрожит мелкой дрожью,без умолку, так, что тело ломит и немеет - я ем, пью,хожу, смотрю и слушаю исключительно для того, что бы перемалывать в тончайший белый морской песок весь выпитый белый свет, и разливатья нежностью цвета топленого молока. можно подключать по трубопроводу к каждому пальцу, к каждой поре и гнать на экспорт по всему свету.
чудесно.

а между тем осень, друзья, приключилась со мной, кажется, по-настоящему, только вчера. щемяще грусная, и потому прекрасная, терпкая и пряная, с тяжелым небом и легким сердцем, легким настолько, что, кажется, хлебнешь из горлышка глоток янтарного тепла, и сделаются у тебя и руки и ноги невесомые и тяжелые одновременно, и вот-вот непременно полетишь над желтыми склонами кленовым листом.

как же  часто все это напоминает детскую разукраску - помните, из тех, что нужно раскрашивать водой? мажешь все подряд влажной кисточкой, и картинки становятся яркими, как по волшебству.  
вроде как все краски давным давно придуманы до тебя,и других просто не дано,  но и проявляются, кажется, не без твоего участия.

жить с мужчиной, любить мужчину - всеравно что учить иностранный язык, совсем иной чем тот, на котором говоришь ты сама. 
и какое же торжество и облегчение, когда из символов-закорючек складывается: "ма-ма-мы-ла-ра-му"
;-)